ОЧЕНЬ ВАЖНО НЕ УПУСТИТЬ МОМЕНТ СЧАСТЬЯ

17 октября свой юбилей отмечает заслуженный деятель искусств России, кавалер ордена «За заслуги в культуре и искусстве», лауреат национальной театральной премии «Золотая маска» и художественный руководитель Воронежского государственного академического театра драмы имени А. Кольцова Владимир Сергеевич Петров. Театралы нашего города хорошо помнят великолепную постановку «Ареста» Ануя в переводе Ирины Прохоровой; масштабный, многоплановый спектакль «Мост короля Людовика Святого» Уайлдера; далёкого от общепринятых канонов, но поражающего современностью трактовки «Гамлета» Шекспира и конечно же, русскую классику: Чехова, Островского, Бунина, Платонова, Пушкина. Все спектакли отличает очень уважительное, продуманное и глубокое отношение к тексту, когда слышанные бессчётное количество раз монологи вдруг начинают звучать по-новому, и в них, словно скрытые сокровища, открываются и новые смыслы. Владимиру Петрову обязаны воронежцы и завершением реконструкции нового здания театра драмы, в оформлении которого возрождено название того самого, первого, Зимнего городского театра.

Накануне юбилея мы решили взять интервью у Владимира Сергеевича, поговорить о его творческом пути, о современном театре и, конечно же, о планах на будущее.

Помните ли Вы тот момент, когда поняли, что театр — это ваша судьба?

Да-да, я помню, откуда это всё началось. Это началось с КВН. Я был капитаном команды Киевского геологоразведочного института факультета геофизики. Занимался написанием сценариев, ставил какие-то сценки. Это были такие годы расцвета КВН, когда играли абсолютно все. Там и появилась эта мысль, а потом в очереди в кинотеатре меня ещё киношники выловили, и я снимался в кино.

В каком?

Сейчас даже название уже не вспомню. Это была студия Довженко. Потом, когда я стал уже учиться актёрской профессии, у меня было несколько фильмов на этой студии, и снимали профессиональные режиссёры. А тогда судьба свела с любителями, которые делали фильм для себя, на свои деньги, со своими камерами, со своим оператором, со своим режиссёром - Валентином Артамоновым. И вот там, конечно, эта зараза окончательно попала в голову, и даже дошло до того, что я пошёл в самодеятельный театр при трамвайно-троллейбусном управлении. Им руководил Александр Гранатов, артист театра Леси Украинки в Киеве, и свои первые шаги по сцене делал в таком театре.

Вы были режиссёром и художественным руководителем во многих театрах, поставили много интересных спектаклей, но, скажите, если бы Вам дали идеальный театр с неограниченным бюджетом и возможностью выбирать любых актёров, какой спектакль Вы бы поставили? Какую историю хотели бы рассказать? Какой бы жанр выбрали?

У меня есть давняя неосуществлённая мечта, и вряд ли она будет когда-нибудь осуществлена, но это неделя одной пьесы. Пьесы, которая в понедельник играется в драме, во вторник — в трагедии, в четверг — в комедии, пятница — уже водевиль. То есть каждый день меняется жанр, но не меняется ни одного слова в пьесе, а всё происходит за счёт оценочного ряда. За счёт музыки, за счёт костюмов появляется совершенно другой жанр. Вот это я считаю верхом режиссёрской и актёрской мускулатуры, когда ты можешь вот так сделать, когда жанр зависит от твоего взгляда на событие. Это может быть печальное событие «Боже мой, я задавил муравья!», это может быть Гиньоль, это может быть что-то из Тарантино. То есть азартное умение играть с драматургией, с театром, со светом, с артистом — наверное, самое интересное.

А есть ли спектакль, который сейчас с высоты прожитых лет и опыта, хотелось бы поставить заново?

Ну, это вообще, в принципе, дело живое. И поэтому, когда ты смотришь на дистанции записи своих спектаклей, конечно, хочется не смотреть. Хочется переделать, хочется изменить что-то. Но, к сожалению, всё это уходит. Театр — настолько живое дело, оно практически не подвержено какой-то кристаллизации, какой-то заскорузлости, и поэтому меняется и меняется даже после премьеры. Иногда смотришь лет через пять на то, что получилось, и понимаешь, как много привнесли артисты, как много изменилось в лучшую сторону, как много изменилось в сторону не очень хорошего. Но всё равно это что-то такое, что растёт само по себе от тебя не зависит. У меня вообще ощущение от спектакля, что это какой-то большой океанский лайнер, который отплывает от пристани, а ты стоишь на берегу и уже ничего не можешь сделать. Ты можешь только махать руками, кричать, чтоб писали, если что, и понимать, что это плывёт уже что-то отдельное от тебя, от тебя независящее. Иногда приятно смотреть, иногда немножко жаль.

Вот Вы сказали: «… как много привнесли артисты» и возник закономерный вопрос: а бывают ли творческие споры? Ведь сколько людей, столько и мнений - кто-то получает роль и уверен, что должно быть так, как видит он, (или она), а Вы-то понимаете, что по вашему замыслу должно быть совсем по-другому? Как Вы из ситуации выходите и как удаётся убеждать артистов?

Вы знаете, у меня такого не было в принципе. Даже с Ириной Мирошниченко и с Сергеем Шакуровым. Даже с такими людьми мне удавалось находить аргументы и убеждать. Мало того, мне всегда нравится это делать. Я не злюсь на артистов, которые задают вопросы неудобные, провокационные. Вопросы, которые требуют какого-то изобретательного ответа, мне нравятся, и к ним я отношусь как к детективному расследованию. Когда мы строим вместе какую-то историю, аргументы твои должны быть абсолютно непогашаемы. Для этого надо много знать, много читать, много думать. И, наверное, есть какая-то интуиция, есть какое-то ощущение правоты своих аргументов. Плюс к этому, многое, конечно же, зависит и от умения вести переговоры.

Не раз приходилось слышать про актёрские суеверия. Есть ли какие-то суеверия у Вас? Замечали за собой что-то такое?

Ну, суеверие одно: на выпускном периоде я не стригусь и не бреюсь. Мне кажется, что с уходом растительности на голове что-то в голове изменяется. А она мне очень нужна в этом периоде. Это бред, конечно, просто смешная история, но во всяком случае, она такая и есть, если говорить о суевериях. Нет чётно-нечётных столбов, нет кошек, переходящих дорогу, нет женщин с пустыми вёдрами. Я на это внимание не обращаю. Выпуск спектакля почти всегда - это концентрация сил, нервов, энергии и терпения. Действий, для которых вот такие приметы, как капелька дождя на идущей машине, когда у тебя дворник включён – смахнул и забыл. Это неважно всё. Главное, что ты идёшь к цели, и эта цель ясна, видна и радостна.

Что ж, тогда о цели. Не могу не спросить: в наши неспокойные, сложные времена у театра, наверное, есть какая-то задача, как была она во времена советской власти. Потом ориентиры сбились, всё как-то смешалось в кучу, а теперь снова заговорили о необходимости идеологии. С Вашей точки зрения, что такое сейчас должен быть театр?

У меня эта точка зрения связана не со временем, а с таким понятием, как «професьон де фуа» ("Profession de foi"). Я считаю, что проводить социологические исследования, спрашивать критиков и знатоков драматургии какой должен быть сейчас репертуар и что надо сейчас ставить, наверное, для кого-то очень важная, для кого-то очень продуктивная деятельность, я же всю свою долгую театральную жизнь преследовал одну цель — делай то, что ты считаешь нужным. Говори о том, что в тебе болит, говори о том, на что ты надеешься, о том, что есть любовь, или нет любви в зависимости от того, что ты переживаешь в данный момент. Если считать театр искусством, то это как хорошая живопись, как хорошая поэзия, когда авторы не думают о том, что сейчас нужно писать в связи с тяжёлым положением в стране и в мире, а пытаются выразить свою душу, свои мысли, своё настроение. Очевидно, что такие люди мне более симпатичны, потому что они искренни. Всё остальное я считаю утончённой интеллектуальной проституцией - когда пытаются угадать, а что бы сейчас поставить в связи с тем, что в Сомали революция; а какую бы нам взять пьесу, чтобы люди на неё стопроцентно пошли? Либо у меня задача сделать скандал, либо у меня задача получить звание, выйти на госпремию, попасть в Золотую Маску - то есть всё, что касается не того, что в душе и о чём поёшь, а вот такие какие-то отдельные коньюктурные построения, это как пристройки к балконам, как дома на крыше - то есть, что-то искусственное, для других целей, а не потому, что тебе надо это сказать. Есть же хорошая фраза про писателей: «Можешь не писать — не пиши». Но если ты пишешь, значит ты пишешь не потому, что нужно заработать денег, а потому, что тебе нужно это сказать. Вот сейчас, я считаю, есть очень большая часть людей, которые пишут про СВО, потому что это денежная тема. И это дискредитирует всё с одной стороны, а с другой - показывает глубину человеческого падения.

И ещё о времени… Вы упомянули годы советской власти, а ведь в ту пору выработалась очень интересная самоцензура: «Ой, хорошая пьеса, - говорил ты себе, - но поставить не разрешат». То есть был какой-то такой набор запретов, который существовал просто по умолчанию. Поэтому, когда я попал в свой первый театр в Севастополе у меня накопился целый арсенал пьес, которые невозможно было поставить раньше. Позже это удалось, потому что была перестройка, потому что мне помогали, поддерживал обком партии, и я мог ставить то, что хотел поставить всегда.

Можете рассказать, что конкретно Вы поставили из того арсенала?

«Чья шинель, товарищи?» Бориса Кривошея – такая вот пьеса. Вы её не знаете, но она была очень острая в своё время. «Проводим эксперимент» Марка Захарова и Черных. После этого спектакля он как-то написал, что один из лучших режиссёров страны Владимир Петров. «Арена» Исаака Фринберга - очень мощная и страшная пьеса. «Портрет» Славомира Мрожека - это такой известный писатель - поляк, диссидент, и авангардист, писал в стиле популярного одно время направления театра абсурда или Театра парадокса.

У меня был интересный случай - я ставил в Риге спектакль «С трёх до шести» Александра Чхаидзе. Острая была пьеса. Там о взаимоотношениях обкома партии и райисполкома. И автор на премьере был очень расстроен. Я говорю: «Что такое случилось?» — «А! Не запретили пьесу— значит, плохая!».

На самом деле была плохая?

Да нет! Тема смешная - да, но пьеса была хорошая. Просто набор эпизодов очень острых и ярких. Посетители приходят со своими проблемами, и эти проблемы, для того времени, были очень актуальные и болезненные. Ну и не могу не сказать, что я был первым, кто поставил «Собачье сердце». На день раньше, чем Генриетта Яновская в Москве. Повесть у меня тоже давным-давно была в голове, я давным-давно сделал инсценировку и выпустил премьеру на гастролях в Киеве. С конной милицией на входе в театр, потому что люди ломились, потому что это Булгаков и «Собачье сердце» - пьеса, которая была запрещена.

Для меня это история о том, что не может кухарка управлять государством. Что чудес не бывает. Генный набор всё-таки очень важен. Ведь вся история революции – это «кто был ничем, тот станет всем». Никакого отбора! Но в моём понимании любая выдающаяся личность — это гений ограниченности. То есть чем больше ты знаешь, чем больше и глубже у тебя душа, тем менее ты действенен, потому что понимаешь, что рядом с тобой существует и другой мир. А если иначе, если у меня вдруг возникает идея, что вы мне мешаете, я вас просто убиваю и иду дальше. Всё! И так действуют люди, которые достигают очень серьёзных успехов в жизни. Именно поэтому - потому что тормозов нет, ничто не сдерживает, нет сомнений и нет ощущения, что как же так - я же предам человека!

С этим нельзя не согласиться. Но, возвращаясь к сегодняшнему дню и к теме театра, хочу спросить: а как с отбором сегодня? Имея в виду творческую среду. Часто, разговаривая с людьми, очень от многих слышу, что уровень актёрского мастерства сильно падает. Смотришь старые фильмы и порой сердце замирает, когда видишь, какая работа у человека происходит внутри. Всё в глазах, в эмоциях не напоказ, а сейчас такого нет. А если есть, то очень, очень редко. Вы так считаете или нет? И если да, то в чём по-вашему причина?

Вы помните Чайку? Помните есть там такой персонаж Шамраев - управляющий, который выходит на сцену со словами: «Пала сцена, Ирина Николаевна! Раньше были могучие дубы, а теперь остались одни только пни». Это про то, что раньше и вода была вкуснее, и сахар был слаще, и соль солонее, и вообще артисты были лучше. Но приходит время другое, а с ним другая система оценок, которая в кино – раз уж вспомнили старые фильмы – несколько иная. Кино — это искусство кинорежиссёра, оператора, монтажёра, композитора, а героем может быть даже собака. В театре на чём угодно не проедешь. Надо выйти на сцену, и всё на тебе. Это кстати и к вопросу о том, что раньше актёры были лучше – говорить такое о кино означает, что были лучше режиссёры. Была лучше монтажная схема. Раньше можно было снять девушку, жену главного режиссёра, у окна - чуть занавеска колыхнулась, у неё слеза покатилась, а мы знаем её ситуацию, плюс идёт музыка, и всё! Боже, какая актриса! А это восемнадцать дублей было! Режиссёр снял восемнадцать дублей, чтобы добиться этой общей композиции, которая действует на вас. Какая актриса? Она никакая, она жена режиссёра фильма.

Но сейчас может быть всё то же самое, а не цепляет?

Не цепляет. Во-первых, потому что идёт поток - раньше такого количества фильмов не было. Во-вторых, каждый фильм, который выходил в стране, это был ФИЛЬМ! Мы ходили по три, по четыре, по пять раз, потому что другого же не было развлечения. Мы смаковали каждую мизансцену, каждую морщинку. Мы, кстати, и разбирались в этом. Кроме всего прочего, был, конечно, очень жёсткий отбор - и сценарный жёсткий отбор, и режиссёрский. И кино в те времена несло свет. При всей фальши жизни, которая была в то время, оно выполняло главную функцию — дарить утешение людям через проблему, через разрешение конфликта, через судьбы героев, и в итоге люди выходили с катарсисом, которого сейчас нет. А он и не нужен. Раз чего-то нет, значит, это не нужно. Для нового поколения, которое идёт, мы просто мамонты. У них другая ирония, другие приколы, новые какие-то такие шутки, мемы… Всё иначе. И это закономерность жизни. И когда ты начинаешь ворчать на это, значит, ты постарел. Хотя, есть у меня ощущение, что человечество в принципе не меняется. Как были Ромео и Джульетта, как были Дон Кихот, и люди, которые отдавали жизнь за идею, так они и сейчас существуют. И когда мы говорим, что вот раньше были артисты, вот раньше были люди, в процентном отношении всё остаётся тем же самым.

Ну, хорошо, давайте вернёмся конкретно к Вам. Помимо всего прочего, Вы прекрасный актёр. Можете вспомнить какую-то роль, которая Вам особенно удалась, или, наоборот - не удалось сыграть что-то из того, что хотелось? Или, возможно, какая-то роль стала для Вас знаковой?

Ну, знаковой... Знаете, много, много таких. Был у меня Мэкки-нож в «Трехгрошёвой опере». Был князь Серпуховской в «Истории лошади» в спектакле Розовского. Причём в первом действии, стараниями нашей гримёрши, у меня была роскошная шевелюра, с которой я выходил, и все женщины в меня влюблялись. А в конце Серпуховской превращается просто в гниющий отброс. От Холстомера и кожа пошла на пользу, и рога пошли, и копыта, а тот просто сгнил живьём. И во втором действии я снимал парик. Серпуховской был до того мерзок, я такое играл, что меня уже не могли простить. Женщины влюблялись в меня в первом действии, во втором же действии за то, что я их обманул, они меня ненавидели.

Вот сейчас Лир. Здесь я тоже понимаю, о чём я играю. Понимал Режиссёра, когда играл в спектакле «Театр». Мне нравилась эта история, там играть не приходилось ничего, то есть ты был самим собой. А что я хотел бы, о чём мечтал в своё время, это Отелло. Потому что тема открытия, что прекрасная форма может быть маской дьявола – как Отелло относится к Дездемоне - это открытие мне кажется, очень страшным. И поэтому всё кончается так страшно. Как можно с таким лицом, с таким голосом, с такой душой быть такой подлой и такой страшной, и такой лгуньей?! Такой нельзя жить! Ты не имеешь права, потому что если от тебя родится что-то подобное, это конец Земли! Вот такая мечта была когда-то. Была когда-то мечта сыграть Сирано. Но это не моя фактура. Я слишком велик в смысле размера. Такой здоровенный будет прыгать по сцене, это, наверное, смешно. Там должен быть актёр, которому требуется нечто иное… Есть, я не помню чей, рассказ о том, что очень некрасивый человек имел потрясающей красоты голос. И он этим голосом пробивал женские сердца. Это страшное оружие. Наверное, ум тоже. Наверное, интеллект и поэтический дар, и сила души – всё вместе очень много значит и должно быть определяющим в образе Сирано.

А был ли на Вашем творческом пути кто-то, кого Вы могли бы назвать неким камертоном для себя? Чьё одобрение, или наоборот, неодобрение было бы для Вас важно?

У меня два таких человека. Аркадий Фридрихович Кац - главный режиссёр Рижского театра драмы, с которым я работал, и Олег Павлович Табаков - как руководитель, как личность, как артист. Как театральный деятель.

А артисты? Вы ведь со многими актёрами работали в разных театрах. Были такие личности, которые особенно запомнились?

Безусловно, безусловно, и были, и есть такие артисты. Во МХАТе, когда я работал, Виктор Гвоздицкий меня очень радовал и потрясал. Сергей Шакуров, с которым я тоже ставил спектакли. Есть люди в разных других театрах, я не хотел бы сейчас их всех перечислять, но безусловно есть артисты, на встречу с которыми идёшь с радостью. Есть они и в нашем театре.

Чем должен обладать такой артист?

Большим оценочным рядом. Большой точностью в выражении мыслей. И внешне, и внутренне убедительностью и умом, я бы так сказал.

Искусство очень субъективно. Большинство зрителей, как, впрочем, и читателей, и слушателей, оценивают его по принципу «нравится-не нравится». Иное дело критика, которая разбирает и выносит суждение на основе анализа. Хотя, здесь тоже о полной объективности говорить сложно. Как Вы относитесь к критике?

Есть хорошая фраза - она смешная, но с другой стороны, в ней и частица правды: «Кто такой критик? Это человек, который учит других, как делать то, что он не может делать сам». Или, как бы он что-то сделал, если бы умел это делать. Безусловно, есть такие критики, которые открывают даже тебе взгляд на вещи, получившиеся, может быть, и помимо твоего замысла. Это всегда очень ценно, всегда очень интересно. С другой стороны, охаять можно всё, что угодно, поэтому критика иногда становится способом выражения своего «фе» людям, которые критике несимпатичны. Цепляет меня это, или нет? Наверное, цепляет. Мало того, это огорчает. Ведь что такое оскорбление? Это клевета вкратце. А здесь клевета в большом размере. Сказать, что тебя это абсолютно не трогает? Ну, вряд ли такое возможно. Тем более, что это опубликовано, это люди читают. Раньше хватало одной газетной статьи, а сейчас это связано с интернетом, который читают и те, кто раньше газет не покупали. Это серьёзное оружие, которое, к тому же, не обоюдоострое - человек часто остаётся безнаказан.

Чем тогда защищаетесь?

Смешно доказывать что-то, потому что у человека критикующего совершенно точно существует и причина, и мотивация, и выдуманные, может быть, факты, которые он считает истинными. Он никогда не отступит и убедить его невозможно. Хорошо вступить в дискуссию с человеком, который пытается разобраться в художественном языке и в том, что получилось - там бывает полезно поговорить, высказать свою точку зрения и выслушать какие-то нюансы противоположной точки зрения. Но такого я практически не видел, это очень редко бывает. Когда можно обсудить спокойно то, что ты сделал, ценнее всего делать это с человеком, у которого есть и бэкграунд, и авторитет, и что-то такое, что заставляет уважать его мнение.

Но лично себя, внутри, Вы как-то ограждаете от того, что несёт негатив, от чего становится плохо?

У меня такая профессия, когда плохо становится часто. Это связано и с производством, и с артистами, и с собственным настроением. Поэтому, если ты умеешь это преодолевать, ты состоишься и сможешь работать. Можно обидеться насмерть? Конечно! Сказать: «Ухожу», как говорил король в «Золушке». Но жизнь приучает терпеть, терпеть, переступать, найти оправдание человеку, который так вот поступает. По возможности стараюсь избегать оправданий, доказательств, потому что это ни к чему не приводит, ты лишь становишься на один уровень с тем, кто тебя очень не любит.

Не сочтите за провокацию, но не могу не спросить о такой распространенной проблеме, как профессиональное выгорание. Если было, как Вы с этим справлялись? Или не было?

Бог хранит пока. Но я очень хорошо понимаю, что это может быть, и, возможно, это потихоньку во мне зреет.

А в чём выражается?

Неинтересно. Поэтому это и тяжело. Когда ты полон иллюзий по поводу своего предназначения в мире и в жизни, обилие планов и проектов из тебя просто прёт. Но потом, когда оглядываешься назад, ты понимаешь, сколько осталось покосившихся заборов, сколько там было непроходимых дорог, которые как-то прошлись. А чем дальше, тем меньше пьес, которые хотелось бы ставить, если говорить о том, как мы живём сейчас и какие надо ставить спектакли в связи со сложным временем в мире. То есть становится мало что интересно и мало на что хочется убить время.

Но я всю жизнь страдал от гипертрофированного чувства ответственности. Я не могу опоздать и прихожу вовремя. То, что обещал - делаю и стараюсь всегда это сделать. Наверное, людям, которые относятся к жизни чуть легче, им проще. Наверное, это правильнее - не знаю. Но я отвечаю за этот театр. Знаю, что отвечаю. Может быть, кто-то так не думает, но я взял на себя эту ответственность и должен это дело делать. Это тяжело, но надо. Мне кажется, что такое чувство ответственности - наследие советского времени. Потому что при всём том, что там было, где-то лживо, где-то как-то фальшиво, но в целом куда более ответственно. Ведь свои ранние годы мы начинали в тот период, когда только что война прошла, когда честного было больше.

Вопрос банальный, но тем не менее… Что для Вас счастье?

Когда что-то получается. Это шанс испытать счастье. И такие моменты компенсируют всю лимонную кислоту подготовки, которая заставляет самого себя спрашивать: а зачем ты мучаешься? Что ты надеешься получить?

Момент счастья очень короткий. Я помню, когда поступал на режиссуру в тот же институт, который закончил как актёр, мне нужно было написать приёмную работу по режиссуре на пятёрку, тогда я мог не сдавать всё остальное. И там, в приёмной комиссии, в обслуге была одна девочка Галя, которая знала меня ещё как артиста, как студента этого нашего института. Она вышла и спросила: «Ты под каким псевдонимом писал работу?» Там мы под псевдонимами писали все.  Я говорю: «Дуб». А она: «Поздравляю, у тебя пятёрка. Только тихо!» А вокруг ходят все остальные ребята, которые мучаются, курят, ждут своего приговора. Я же не могу радоваться. Хожу вместе со всеми, делаю вид, что тоже страдаю. И поэтому, когда объявили, кто прошёл, у ребят была дикая радость - они прыгали, орали, обнимались, а я стоял со сгоревшей своей радостью, уже совершенно ненужной. Поэтому момент счастья очень важно не упустить.

Мы поздравляем Владимира Сергеевича с юбилеем! Желаем, чтобы жизнь принесла ему «новые дары» - интересные и вдохновляющие. И, конечно же, желаем крепкого здоровья для долгой творческой деятельности на посту художественного руководителя Кольцовского театра драмы!